«Я спасаю детей от неверного выбора их родителей»
Первое место в рейтинге лучших школ Москвы занял лицей №1535 на улице Усачева. Разговор «МН» с его директором Михаилом Мокринским получился столь важным и объемным, что пришлось разделить его на две части. Из первой вы узнаете об истории школы, принципах, на которых строится ее работа и об отношении к ученикам.
– Что нужно сделать, чтобы стать директором лучшей школы Москвы?
– Есть общий ответ и есть история вопроса. Общий ответ такой: самое главное, никогда не стремиться быть лучшей школой Москвы. Тогда есть шанс, что что-то получится.
Теперь о том, как получалась та школа, в которой я являюсь директором уже двадцать лет. Изначально закладывалась школа, которая должна была решить очевидную, наболевшую на начало 90-х годов задачу. Я на тот момент работал в Институте стран Азии и Африки (ИСАА), а это один из факультетов МГУ. В ИСАА стали ощущать, что падает уровень подготовки ребят, их академических интересов. Это происходило каждый год. Мы решили начать работать с базовыми школами. Посмотрели несколько вариантов и вот выбрали эту школу как базовую, тогда здесь был интернат с китайским языком.
Первые годы были просто экспериментом на тему того, как можно на базе школы, в которой есть традиции востоковедения, выстроить академический процесс обучения с расчетом на очень хорошую траекторию дальнейшего вузовского обучения. Получилось. Пришли ребята, которые хотели заниматься наукой. Это были первые два набора, которые заложили моральные устои лицея и его гуманитарную основу подхода к образованию. А дальше все начало быстро меняться.
Количество тех, кто приходил ради академических целей, кто хотел после окончания изучать историю древнего Китая и языки, стало снижаться. Зато стал расти процент прагматически настроенных ребят, которые говорили: «Мы хотим хорошо учиться, но задачи у нас совершенно другие. Мы хотим преуспеть, работая в Китае. Мы потом будем решать, что мы хотим делать, но сейчас нам нужна хорошая база».
Мы сделали первый шаг навстречу запросу детей и их семей. Это стало основным правилом: сочетать готовность слышать запрос и свою убежденность в том, что этот запрос надо формировать. Не бежать за ним, а забегать все время вперед и предлагать те варианты, которые тебе самому нравятся. После того, как мы начали менять нашу «востоковедческую» составляющую, мы стали, в первую очередь, гуманитарным учебным заведением, откуда очень многие шли на филологический факультет, на исторический, на социологию.
Дальше знаком времени стал бизнес, и у нас вырос кратно конкурс на социально-экономическое направление. Оно было изначально, потому что присутствовало когда-то в ИСАА.
- А как в сфере ваших интересов появилась Высшая школа экономики (ВШЭ)?
- Несколько лет мы работали, не ориентируясь ни на какие вузы, а потом сделали свой принципиальный выбор в пользу сотрудничества с ВШЭ по двум причинам. Первая: туда хотели идти ребята, потому что «Вышка» давала хорошее системное экономическое образование. Вторая: лицей всегда искал те формы работы и те пути, на которых мы можем что-то гарантировать.
Для нас водоразделом таких гарантий стало введение Единого государственного экзамена (ЕГЭ). Я всегда приветствовал введение внешней независимой экспертизы. Качество контрольно-измерительных материалов, понятно, не могло блистать с первых шагов, как и концептуальный подход, но для меня было очевидно, что этот ход необходим. Почему? Когда ты сравниваешь то, какими путями готовятся дети на гуманитарные факультеты на наиболее востребованные специальности, ты понимаешь, что никакого отношения к системности работы школы, это часто не имеет.
Это результат того, как складываются усилия школы, подготовительных курсов, репетиторов. Для подготовительных курсов и репетиторов всегда была составляющая закрытой информации, то есть того, что можно было купить за деньги и только в том месте, где сидел обладатель тайного знания. Уход от такой схемы, когда лицей дает базу, а ребенок получает доводку по месту будущего поступления, стал революцией в лицее. И нам очень помогла эту революцию провести именно ВШЭ, потому что на ее открытые требования были настроены целые классы.
Когда появились классы, ученики которых целенаправленно поступали в «Вышку», появилась и возможность сказать ребятам, что теперь им не надо ходить на подготовительные курсы и к репетиторам вовсе. Это был серьезный рывок, и ребята нам поверили. Они сказали: да, мы будем вкладывать все силы в то, чтобы на базе школы сделать системную, двухгодичную подготовку поступления в вуз.
Дальше стал расти перечень профилей, к нам присоединили еще одно здание, в котором долгие годы была традиция подготовки в Медицинскую академию имени Сеченова. Мы постарались и традиции сохранить, и добавить те технологии, которые были в лицее уже отработаны. Это неплохо сказывается, идет обновление учебного процесса, прошло частичное обновление педагогического состава, и ребята, по-моему, очень успешно поступают в Медакадемию.
Ну, и затем еще одно расширение той профильной структуры, которая у нас заложена. Это резкое увеличение количества ребят, которые собираются сдавать обществознание на вступительных испытаниях, ребят, которые интересуются специальностями на грани экономики, общества, права, психологии: социологи, политологи, управленцы.
Последнее, это психологический профиль. Это уже моя давняя любовь и мой интерес. Я думаю, что без серьезного включения вопросов психологии вообще весь учебный воспитательный процесс школы не сможет серьезно структурно перестроиться. Поэтому, я постарался планировать сочетание двух задач: первая, подготовка ребят на психологический профиль, вторая, использование той структуры, которая вокруг этого возникает, на благо всей школы.
- Какую роль в этом процессе сыграл директор? Как вы вообще попали в школу, ведь у вас нет педагогического образования?
- Когда-то я окончил Институт стран Азии и Африки МГУ со специализацией историк-востоковед, референт-переводчик языка хинди. Поступил в заочную аспирантуру Института востоковедения и пошел искать, где можно работать и писать диссертацию. Нашлось такое место на Гостелерадио в отделе вещания на Индию, где я и проработал несколько лет переводчиком, выпускающим редактором, редактором, при этом понимал, что журналистская стезя не совсем мое. В какой-то момент появилась возможность вернуться на родную кафедру, которую я оканчивал. Это была кафедра истории стран Южной Азии, там я проработал 25 лет, сначала на основной работе, потом сочетая уже с директорством в лицее.
Как получилось с директорством? Я начал наш разговор с того, что в начале 90-х мы начали искать базовую школу. Получилось так, что я был одним из членов инициативной группы, которая курировала этот вопрос. Мы просто искали учебное заведение, с которым можно глубоко и системно работать. Начался эксперимент, в котором я был немножко министром иностранных дел, отвечал за связи с высшей школой, за попытки найти какие-то дополнительные возможности, кадровое обеспечение процесса, нестандартные формы и так далее. Так получилось, что пришлось возглавить учебное заведение на переходе от эксперимента к уже нормальной систематической работе. Было мне тогда, по-моему, 29 лет, и в школе я понимал столько же, сколько министр иностранных дел в экономике, финансах, социальных делах.
Пришлось за первый очень тяжелый год осваивать все особенности руководства школой. За это время сложился свой подход, подход человека, который сохранил какие-то установки академической науки. Мне важно было разобраться не только в том, как работает сегодняшний механизм, но и в том, на какой воздушный замок надо ориентироваться. Этот воздушный замок я пытался максимально точно себе представить. Мне казалось, что ради воздушного замка я и работал.
- Вы уже понимаете, с чем вы столкнетесь этой весной, после того, как ваша школа стала первой в столичном рейтинге?
- Я предпочитаю не думать об этом, потому что и так было сложновато. Но будем надеяться, что волна нас не захлестнет.
- На вас как-то можно повлиять, чтобы определить ребенка в школу, если ребенок объективно не проходит?
- Мне кажется, что я значительно эффективнее влияю на родителей, чем они на меня, потому что я хорошо знаю судьбу тех детей, которые не вписываются в уровень класса. Мне их жаль. Я должен спасать их от неверного выбора родителей.
- А какова их судьба?
- Ребенок, который учился в прежней школе, работал полтора часа и его хвалили, не может быть счастливым, если он работает пять часов и его никто не хвалит. Значит, если это был внутренний выбор ребенка и он боец, и он сумел показать себя на входе, и ему надо просто подчистить некоторые хвосты, - все нормально. Но, если за него решение приняли его родители, а он этого не хочет, ему это сейчас не по зубам, ничего хорошего все равно не произойдет. Я знаю это, умею убеждать родителей в том, что надо брать год паузы, надо откладывать, надо выбирать другую стратегию. Поэтому мы не всех сразу набираем, а по мере созревания и по мере появления собственных целей у ребенка.
- Вы готовите учеников к самостоятельному поступлению в вуз без репетиторов, а чтобы поступить в ваш лицей, репетиторы нужны?
- Иногда от четверти до трех четвертей ребят поступают к нам абсолютно без дополнительной подготовки. Это зависит, из каких школ, с каким багажом, они к нам пришли. Ребенок, который обладает хорошими способностями, приучен трудиться и работал в школе без провалов, поступает к нам без дополнительной подготовки. Но есть и определенный набор школ, и вообще индивидуальные жизненные обстоятельства, когда по двум предметам - отлично, просто блеск, а по третьему - видно, что беда с учителем. Это не вина ребенка. Для таких у нас есть открытая школа. Она выполняет три функции. Она позволяет взглянуть на текущий уровень подготовки и кому-то сказать, у тебя все здорово, тебе ничего не нужно. А кому-то сказать, твои ожидания совсем не то, что ты думал про себя, у тебя по математике не «3», а «5», а по русскому языку – не «5», а «3».
- Это вы говорите детям или родителям?
- Это мы говорим и детям, и родителям, потому что они только вместе могут делать какой-то выбор стратегии. Дальше, после того, как мы им это сказали, мы говорим, вот можно реалистично систематизировать вашу программу. Мы можем вам дать 10-20 занятий за год, которые вас только сориентируют. Но, если у вас упущены вот такие, такие и такие темы, вам предстоит найти кого-то, кто, скажем, упущенную программу 5-го класса с вами повторит, потому что с 6-м у вас все в порядке и с 7-м у вас все в порядке. Этим мы не успеем заняться, это только по месту обучения может произойти. Но часто этот сигнал воспринимается, и ребенок приходит через пару-тройку месяцев с подлеченными хвостами. Ну, и еще, ребенок не должен бояться той среды, в которую он попадает. Если он сюда пришел десяток раз на подготовку, то он уже имеет друзей, он уже имеет систему внешних ориентиров, он часто меняет отношение к учебе, потому что вокруг него оказываются те, кто хотят и пашут. Три фактора: ты узнал свой реальный уровень, тебе подсказали, как справиться с проблемами, тебе помогли сориентироваться на других, которые рядом с тобой.
- Потенциальный гений поступит ли в вашу школу и выживет ли в ней?
- Не факт. К сожалению, мы в самом начале стояли перед этим выбором, и до сих пор это выбор нашей школы. Все же школа нашего типа – это школа интенсивного трудового коллектива. И часто гений оказывается тем, кто говорит: «Я не веду переговоры. Я буду хорошим только в том, что мне самому интересно, а остальное - как хотите». Я не раз сталкивался с ребятами, которые блистательно проявляли себя в литературе, но отказывались работать по математике. Мы говорили: вам нужна индивидуальная стратегия, не пытайтесь пересесть с одних рельсов на другие – это не ваше.
- Если вы поймаете ученика на списывании, что с ним будет?
- Вопрос, на который есть два ответа. Конечно, будем журить и, конечно будем пытаться понять, на какую струнку он откликнется. Но, все-таки самое главное, что академическая честность выращивается внутренним неприятием, коллективным неприятием таких форм. Внутреннее неприятие и коллективное неприятие возможны только тогда, когда не списывать можно. И успешным может быть не только самый трудолюбивый ученик, а каждый - на своем уровне.
Честный ответ на вопрос, почему ребенок всегда списывает, это еще и правда о его перегрузке. Это значит, что фильтр «министерство образования – школа – учитель» не срабатывает так, чтобы ребенок мог честно выполнить весь объем задаваемой ему нагрузки. Это иногда останавливает мой гнев - я понимаю, что наличие в этом классе сильного учителя истории и сильного учителя литературы – это перебор. Каждый из них в отдельности по зубам ребенку. Но когда они приходятся на один день и каждый из них требует сверх меры, то уже не только ребенок виноват, что ему приходится пользоваться такими методами.
- Во многих странах Запада ученик, заметивший своего товарища на списывании, побежит жаловаться. Не потому что он плохой, а потому что убежден, что списывающий лишает его некого шанса, получает незаслуженные преимущества. Бороться или не бороться со стукачеством? Как оценивают это явление современные дети в России?
- Дети по-прежнему считают, что это только их внутренние дела: кто как работает и кто как списывает. Я знаю один сценарий, который может помогать, если его взять как первостепенную задачу. Надо давать раз в месяц или раз в неделю работу, от которой зависит вся система твоих оценок, и строить ее так, чтобы она выполнялась быстро и чтобы не было возможности для списывания. Это учитель всегда может обеспечить. Если ребенок привык к тому, что, сколько бы он там ни крутил, зависеть все будет не от этого, то он с какого-то момента поймет, что есть контрольная точка, к которой все равно надо подойти с накопленным багажом. Это хорошая привычка, которая выведет на тот самый уровень академической порядочности. Это совсем не те глубины, которые идут из того, что обществом поощряется или не поощряется. Это уже тренинг самой школы. И в этом смысле - один из ответов ролевого поведения на возможный выбор будущего.
- На ваш взгляд, лучшее литературное произведение или фильм об учителях?
- Из художественных фильмов несравним остался «Доживем до понедельника». Хотя с точки зрения понимания, что такое школа, мне бы хотелось посоветовать посмотреть его параллельно с американским фильмом «Бриолин» [Grease]. Два мира, две политики, земля – место контрастов – это, как раз показатель того, от чего и к чему идем. Советская система, которая сохраняла десятилетиями важнейшие нравственные установки за счет того, что была отгорожена от внешней конкуренции. И развитие по совершенно другому сценарию с абсолютно другой проблематикой, стилистикой, перспективой. Мне кажется это очень точное сравнения путей школы второй половины ХХ и начала ХХI веков. Про школу из литературы? Тут однозначного ответа не будет. Может что-то из Приставкина, может, как не странно «Белое на черном» Гальего. Это не столько о том, как идет учебный процесс, сколько про то, что надо знать и помнить про себя, глядя в зеркало.
- Какой вопрос вам так никогда и не задали, хотя вам на него очень хотелось бы ответить?
- Я человек неторопливый в этом смысле, и мне очень хочется надеяться, что когда-то совпадет вопрос с готовностью ответа. Вопрос был бы о том, что я сделал в работе с культурой ребенка, социализацией ребенка в том масштабе, который соотносится с великими - Выготским, Морено. Я надеюсь, что мы очень близки к практическому ответу на вопрос о том, чем школа, работающая с творчеством, с социализацией, с личностью и развитием, может сравняться в технологии со школой, работающей на задачи академического обучения.
Это задачи того масштаба, на которые стоит ориентироваться. И я надеюсь, что когда-то вопрос о воздушном замке, будет вопросом не о воздушном замке, а о состоявшейся учебной технологии. Вот на него мне будет интереснее и важнее всего ответить. Пока чуть рано.
